вы находитесь здесь: главная страница -> колокольный звон и звонари -> наследие звонарей ->
-> михаил иванович макаров. на даниловской колок... -> страница 2

Добро пожаловать на сайт Zvon.Ru
Наш сайт - победитель в конкурсе православного интернета МРЕЖА в 2006 году


Система Orphus

 
 
 


1 стр.    2 стр.    3 стр.


Колокольня

    Однажды, придя в монастырь раньше обыкновенного, я услышал за собой голос: "Брат, пойдем звонить на колокольню". Я оглянулся, с некоторым даже сомнением, желая убедиться, что это приглашение относится ко мне. В нескольких шагах стоял звонарь - монах Андрей - и смотрел на меня. Как же я обрадовался! Сейчас полезу на колокольню, сейчас буду звонить! Я кивнул головой и пошел за Андреем. Дверь на лестницу колокольни была маленькая, с квадратным окошечком. Находилась она в стене ворот, со стороны монастырского двора. Сразу же за дверью - ступенька вниз, потом длинная деревянная лестница, уходящая вверх, над ней маленькая площадка, поворот и другой марш такой же лестницы. Затем поднимаемся по узким и очень крутым каменным ступеням, вырубленным прямо в стене. Через оконце видно, что мы уже на большой высоте - внизу осталась крыша трехэтажного монастырского корпуса, пристроенного к колокольне, лестница выводит нас на чердак надвратного храма Симеона Столпника. Пахнет пылью, душновато от железной кровли. Снова деревянная лестница, и вот мы на колокольне.

Высоко и раздольно! Воздух чистый. И далеко видно вокруг через восемь широких арок колокольни. В южную арку, глубоко внизу, виден дом настоятеля. Отсюда он казался совсем небольшим. И уж совсем игрушечным выглядел Святой колодец перед ним. Неподалеку от настоятельского дома, справа, виднелась апсида Троицкого собора, а поверх корпуса братских келий - его купол. Слева от дома настоятеля, насколько позволяли разросшиеся деревья, был виден храм Святых Отцов Семи Вселенских Соборов. За южной стеной монастыря, на довольно значительном расстоянии от него торчала водонапорная башня какой-то фабрики, а несколько левее и ближе к монастырю - приходской храм Воскресения Словущего. За ним блестела лента Москвы-реки. Далее на юг уходили дома, за ними виднелись стальные переплеты железнодорожного моста через Москву-реку, а там, до горизонта- поля, и на горизонте - мягко окруженное садами село Коломенское. В дымке за Коломенским, несколько левее еле-еле угадывалось Царицыно. На восток вид был однообразнее: пути Павелецкой железной дороги, за ними кое-где Москва-река, дальше - поля. С северо-востока, на высоком берегу Москвы-реки, красовался Симонов монастырь с колокольней, увенчанной золотой главой, нестерпимо блестевшей на закате. Левее Симонова виднелся Новоспасский монастырь и его огромная колокольня, а еще чуть левее и тоже с огромной колокольней - Андроников.

    На севере возвышался Кремль, и Ивановская колокольня царила над ним. Левее господствовал над городом храм Христа Спасителя с его пятью золотыми главами, горевшими в ясные дни, как солнце. Все пространство до Кремля и храма Христа было буквально усеяно главами замоскворецких церквей. Все сияло и переливалось в солнечных лучах, трогало самую душу. На запад уходил бульвар, в конце которого горизонт захватывал Донской монастырь; справа от него решетила небо шуховская радиобашня.

     Даниловские колокола

     Колокола располагались на колокольне следующим образом. В северной половине звонницы помещался большой (праздничный) колокол. Он висел на дубовой балке, положенной на стальную конструкцию - станину. Видимо эту конструкцию устроили, чтобы сократить длину балки и увеличить прочность подвески колокола; Пока делали стальную станину, колокол закрепляли на невысокой деревянной звоннице, стоявшей близ колокольни. В литой надписи на колоколе обычно указывались имя и фамилия раба Божьего, в поминовение души которого изготовили колокол, какой мастер и когда его отлил. Вес колокола был выгравирован, видимо, по фактическому весу после литья. Мне очень крепко запомнилась цифра - 721 пуд; как сейчас ее вижу. Очень смутно в памяти моей проступает фамилия поминаемого: то ли Ляпин, то ли Лапин, а может быть, и Лялин. Ни его имени, ни имени литейщика я совершенно не помню. Забылся и год, когда был отлит колокол: 1896-й, 1898-й или 1902-й, нижний край большого даниловского колокола находился на расстоянии чуть, более одного метра от пола. Поэтому под колоколом в полу было сделано закрытое крышкой углубление, в которое звонарь становился, когда собирался звонить. Колокол в тех местах, куда бил язык, блестел, словно его позолотили, а язык отполировался, как зеркало. Язык висел на стальном пальце, укрепленном на двух петлях, входивших в тело колокола с его внутренней верхней части. Место соприкосновения языка с пальцем было густо смазано чем-то черным. Может быть, поэтому язык качался легко и плавно и для звона не требовалось большого усилия.

     В южной части даниловской колокольни висел полиелейный колокол. Весил он 365 пудов. (Позже Михаил Иванович припомнил, что имя мастера было Ксенофонт Веревкин. Это был, несомненно, выдающийся колокололитейный мастер. Он же отливал колокола для Московского храма Христа Спасителя - М.М.) Это все, что мне твердо запомнилось из сделанных на нем надписей. Колокол был закреплен на деревянной балке довольно высоко, так что звонарь мог свободно стоять под ним. Язык колокола был подвешен на новом толстом ремне, продернутом несколько раз в ухо языка и в петлю на теле колокола. Когда язык раскачивали, ремень скрипел так сильно, что слышно было даже с земли, но первый же удар колокола заглушал скрип. Звонить в полиелейный колокол было утомительней, чем в большой, ведь размах языка был меньше, а удары - чаще. Будничный колокол, занимавший северную арку колокольни, весил 121 пуд. При настоятеле Данилова монастыря архимандрите Иоакиме в этот колокол звонили без трезвона в будние дни; звонили с земли, дергая за веревку, свисавшую через блок с колокольни. При новом настоятеле, епископе Феодоре, веревка была снята, и в будничный колокол стали звонить только с колокольни, а в мясоеды - всегда с трезвоном. Я не спрашивал, сколько весил каждый из четырнадцати трезвенных колоколов, но, судя по размерам их, надо полагать, что самый большой из них был не тяжелее 80 пудов. Насколько память позволяет мне вновь услышать звон даниловских колоколов, осмелюсь утверждать, что большой колокол звонил в ноту "до", полиелейный - в "ми", будничный - в "соль". Сочетания звуков при умелом трезвоне получались очень красивые.

     Зазвончики даниловские были совсем небольшие - от силы весом в один пуд, но голоса их были очень звонкими, и при трезвоне другие колокола никогда их не заглушали. Говорили, что один зазвончик - серебряный, а при отливке трёх стальных в сплав не поскупились добавить серебра. Кроме колоколов на надвратной колокольне в Даниловом монастыре было ещё три ясака; каждый весил не больше полупуда. Один ясак висел снаружи на алтарной стене Троицкого собора, второй - у алтаря храма Святых Отцов Семи Вселенских Соборов, третий - у алтаря Покровского храма. Из алтаря храма Симеона столпника тянулась веревка на колокольню к одному из колоколов трезвона, который был также ясаком этого храма. У входа в корпус братских келий на земле лежало около десяти колоколов; вес наибольшего из них не превышал 150 пудов. Говорили, что эти колокола привезли в 1915 году беженцы из западных губерний. В 1920-х годах некоторые из этих колоколов уже глубоко вросли в землю под тяжестью своей.

     Брат Андрей

     Когда мы поднялись на колокольню, я спросил:

     - Отец Андрей, что я должен делать?

     - Ты меня отцом не называй, я просто монах и при том очень грешный: куда ни плюнь, обязательно в мой грех попадешь. Это запомни и называй меня братом. А что до дела - будешь звонить в большой колокол. Перекрестишься, скажешь "Господи, благослови", встанешь вот сюда, возьмешься за веревку языка, раскачаешь его. Потом, с Божьей помощью, ударишь три раза с расстановкой, а потом звони на две стороны до конца трезвона. Сейчас давай слушать ясак. Как ясак зазвонит, так иди к большому колоколу и - с Богом, начинай.

     Брат Андрей подошел к южной арке и встал у перил, облокотясь на них. Я сделал то же.

     - Ты разговаривай со мной громко: я плохо слышу, - сказал брат Андрей.

     - Наверно, оглохли от звонов? - спросил я.

     - И на "Вы" меня не называй. Раз брат, значит никакой не "Вы". А оглох я в детстве. Очень любил купаться. Перекупался, простудился и оглох.

     Раздался звон ясака. "Ясачитъ" у нас означало ждать сигнала ясака к звону. Сам же ясак - маленький колокол, висящий на наружной стене храма близ алтаря. Шнур от его языка протягивается в алтарное окно. Благословясь, как учил брат Андрей, я начал благовестить в большой колокол. Брат Андрей остался у перил ждать выхода настоятеля из дома, что служило сигналом к трезвону. Парадная дверь настоятельского дома была видна отсюда, как на ладони. Владыка что-то задержался с выходом, и я с непривычки стал уже уставать, но - "назвался груздем - полезай в кузов" - приходилось терпеть и звонить. Вдруг брат Андрей опрометью бросился на площадку трезвона. Начался трезвон, продолжавшийся минут пять, пока владыка шел из дома в Троицкий собор. Вслед за этим трезвоном полагалось ещё два трезвона, каждый примерно по минуте. От звона у меня заложило уши. Я устал, но виду не подавал. Все-таки брат Андрей это понял, но, соблюдая такт, прокричал мне: "Следующий звонить некому, уходить с колокольни и потом опять на колокольню - не стоит: не успеешь оглянуться, как уже опять надо звонить. Давай ждать следующего ясака". Мы опять подошли к перилам. Позабыв о наказе звать его братом, я спросил:

     - Отец Андрей, это всегда закладывает от звона уши?

     - Всегда, но скоро проходит. Надо перед звоном затыкать их ватой, хотя это мало помогает. Лучше, когда звонишь, открывай рот: скорее пройдет. "Отче наш" знаешь, поди. А кто там назван Отцом? - Бог. - Вот кто у нас общий Отец, а мы все братья. Господь прямо нам указал, чтобы мы никого не называли себе отцом на земле, потому что один у нас Отец на небесах. А ты меня, грешного и недостойного, опять называешь отцом, - и в глазах брата Андрея блеснули слезы.

     - Вот я тебе сказал, - помолчав, продолжал брат Андрей, - не называй меня отцом. Это потому, что я недостоин этого. Однако из уважения к мудрости, к старости, к подвигам, к сану мы все ж таки называем некоторых людей отцами. Ну, а я-то - какой я отец? Чтобы называться отцом, надо хотя бы иметь образование, чтобы наставлять других или уметь повлиять на них. Вот наш владыка Феодор - он действительно отец. Как-то пришло указание из райсовета: всем монахам монастыря выйти на работы по трудовой повинности. Владыка поехал в райсовет. Что он там говорил - мы не знаем, но только это распоряжение было отменено, и монахи выполняли трудовую повинность по благоустройству монастыря, которую мы и так всегда выполняем - это наше послушание. А если бы меня послали в райсовет по этому делу, наверно кроме смеха, из этого ничего не получилось бы. Вот тебе и отец!

     Зазвонил ясак, и мы заторопились к своим местам для трезвона. Брат Андрей в трезвоне не был искусен. Всей локтевой частью левой руки он нажимал несколько цепей колоколов одновременно, без всякого разбора, правой же рукой подергивал веревки четырех зазвончиков. Трезвон получался какой-то однообразный, без игры: "тилим-дам, тилим-дам, тилим-дам". Брат Андрей хорошо знал этот свой недостаток и с радостью передавал трезвон дяде Николаю и Анатолию, очень часто приходившим на колокольню.

     Дядя Николай

     В отличие от брата Андрея, дядя Николаи был настоящий звонарь. Лет пятидесяти, высокого роста, очень-очень худой и бледный. Совсем небольшая русая бородка и усы. Одет всегда прилично: по косоворотке жилет с серебряной цепочкой и часами, поверх жилетки - пиджак, брюки заправлены в шикарные генеральские сапоги, на голове картуз - так и стоит перед моими глазами. Был он человеком рассудительным, говорил почти всегда не сразу, а после некоторого раздумья. Он был сапожником и по этой части тоже слыл большим мастером. "Мои сапоги ходят десять лет", - говаривал дядя Николай. И, как потом я узнал от его клиентов, это была сущая правда. Кроме сапожного дела и вдохновенного трезвона, у дяди Николая было еще одно любимое занятие - чтение.

     Брат Андрей глубоко уважал дядю Николая и за его сапожное мастерство, и за его звонарское искусство. Когда он появлялся на колокольне, брат Андрей с почтением и доброй улыбкой говорил ему: "Пришел позвонить? Воспой Господа! Во славу Божию!" - и становился где-нибудь сбоку от перил, освобождая дяде Николаю место у колоколов.

     Увидев меня в первый раз, дядя Николай сказал: "Остерегайся меня: у меня чахотка". "Как же Вы ею заболели?" - спросил я. - "Запомни, малый, колокольный порядок: на колокольне все равны, все славят Господа, никаких "Вы" здесь нет. Спрашиваешь, как заболел? От чаю. Очень любил пить чай. Зимой распотеешь от чаю, выйдешь на улицу - тебя и охватит. Вот и простудился, и пошло: бронхит, трахеит, плеврит, теперь и чахотка, иными словами, туберкулез, болезнь очень заразная и опасная. Поэтому будь со мной поосторожнее. Раньше, когда пили квас, а чаю пили мало, простужались меньше, и люди были здоровее".

     Звонарь - богослов

     Я уже сказал, что дядя Николай был настоящий звонарь-художник. Надо добавить, что не только художник, а прямо-таки звонарь-богослов. Его трезвон не только радовал душу, но (самое главное!) возносил ее, заставлял молиться, молиться без слов. Замечательны были его зазвоны. Когда он зазванивал, то казалось, будто какие-то птицы-звуки радостно носятся вокруг колокольни и взмывают ввысь. Не случайно при его трезвоне стаи голубей иногда летали неподалеку от колокольни наперегонки со стаей небесных звуков. Временами в середине трезвона дядя Николай мягко снимал звон зазвончиков и оставлял на фоне басового благовеста соло одного-трех небольших колоколов, нежно вплетавших свою мелодию в благовест. Это благодатно трогало душу, смиряло ее, звало к молитве.

     Наряду с вдохновенными импровизациями у дяди Николая были особые композиции трезвона. Поражала своей величественностью композиция "Кресту Твоему поклоняемся, Владыко", которую дядя Николай вызванивал после Всенощной три раза в год: на Воздвижение, на первый Спас и на Крестопоклонную. Иногда после Всенощной он исполнял композицию "Слава в вышних Богу". Это было, очевидно, Великое славословие киевского распева, переложенное дядей Николаем для даниловских колоколов. Оно умиляло, вселяло в сердце покой и тишину, готовило к мирному и безмятежному сну. Композицию "Блажен муж", тоже на киевский распев, дядя Николай исполнял за Всенощной при звоне к Евангелию. Она прекрасно передавала предвечернее настроение души, и, мне кажется, именно поэтому дядя Николай вызванивал ее только на закате солнца. А из-за того, что размах языков большого и полиелейного колоколов был неодинаков, звонили они вразнобой. Поэтому дядя Николай предпочитал трезвонить без полиелейного колокола, но его не смущало и включение этого колокола в трезвон. На этот случай у него был особый трезвон, который мне очень нравился именно своим разнобоем. Казалось, что трезвонят несколько колоколен. Выходило необычайно торжественно.

     Дядя Николай любил, чтобы трезвон заканчивался, обрываясь на всех колоколах сразу. Он требовал, чтобы звонари на большом и полиелейном колоколах внимательно следили за его трезвоном. Как он начнет поднимать мелодию вверх, учащая такт, - значит, близок конец трезвона. Одновременный удар во все досягаемые для него колокола означал конец, как бы точку в звоне. В этот же момент надо было оборвать звон большого и полиелейного колоколов. Получалось очень красиво. И после такой "точки" долго еще гудел взбудораженный звоном металл колоколов.

     "Дядя Николай, почему ты так прекрасно трезвонишь?" - однажды спросил я его. - "Это дело хитрое. Трезвон - та же музыка. Но только музыка особая. В обычной музыке все инструменты известны и известны все ноты, которые они могут сыграть. А тут дело другое. Приходишь на колокольню и не знаешь, какой колокол какую ноту прозвонит. Надо сначала прослушать каждый колокол, какую ноту он звонит, а потом хорошенько продумать, как же ты будешь трезвонить - подобрать трезвон. И вот, когда все это продумаешь, тогда и иди к трезвону. А тут опять загвоздка: поймут ли твой трезвон? Трезвонить надо так, чтобы все тебя поняли, чтобы твой трезвон дошел до каждого и тронул его за душу. А это очень трудно. Господи, даруй мне красоту трезвона! А имеющим уши слышать даруй, чтобы они услышали эту красоту!"


1 стр.    2 стр.    3 стр.


М.И. Макаров. На Даниловской колокольне // Православный колокольный звон. Теория и практика. М., 2002. С. 139-166

 

Календарь на другие даты

Яндекс.Погода

Трудно ли научиться звонить в колокола?

не трудно: колокольный звон - это очень просто
на начальном уровне не трудно, а повысить уровень можно только самостоятельно за долгие годы
не трудно, только если есть хороший звонарь-наставник
чего проще - ноты в руки, и вперед
все постижимо, если стараться учиться
трудно, даже если очень стараться
сия премудрость доступна лишь одаренным
другой вариант ответа

результаты предыдущих опросов

1.gif

© ОБЩЕСТВО ЦЕРКОВНЫХ ЗВОНАРЕЙ. 2004-2013

При воспроизведении материалов с сайта Zvon.Ru ссылка обязательна!
Сайт содержит материалы, которые выражают точку зрения разработчиков сайта.
Материалы и отзывы, присланные на наш сайт, не рецензируются.

программирование сайта :: aggressor.ru